Человек и его книги - так я хочу назвать серию утомительных разговоров-интервью про книги и чтение с хранителями своих домашних библиотек. 

Начать я решил с себя! 

Наша семья была книгоцентричная как и сама страна. Через год после моего рождения началась Перестройка и начали печатать сначала всё что было запрещено, а потом и всё подряд. С подросткового возраста, в отличие от моих родителей, я мог свободно впустить в себя всех поэтов Серебряного века: Мандельштама, Гумилева. Блока, Ходасевича. И тонны воспоминания о них и их окружении.

Бывает что книги так дороги что пытаешься назначить им цену дороже чем она есть. Просто ещё не понимаешь что книги могут быть дорогими но не в плане денег. Моё отношение к детским, редким, красивым книгам трансформировалось. Их хотелось как-то собирать, каталогизировать, давать ими любоваться другим людям и с радостью им их продавать. 

Я даже запускал проект интернет-магазина старых детских книг Хануман. Хануман - тот герой из Рамы и Ситы, её детского переложения с иллюстрациями Михаила Ромадина. 

Потом я понял что восторг от лицезрения книги детства бесценен и не должен доставаться одному человеку, а должен быть показан многим, поэтому любимые книги попадут в Музей игрушек и культуры детства. 

 

Я и моя библиотека сейчас 

 

Моя библиотека не раз обновлялась, двоилась, менялась, терялась, и всё это время неистово росла. 

С детства, когда меня приводили в гости - интересней всего мне было у книжных полок. 

Идеальный выходной - ты у книжного шкафа, разглядываешь свои книги, переставляешь, трогаешь, открываешь, немного читаешь, листаешь, обращаешь внимание на свои старые пометки. Вытаскиваешь 5-6 книг, ложишься с ними в кровать и понемногу читаешь. 

В подростковом возрасте книги было покупать трудно. И практически каждая прочитывалась. После двадцати трёх-двадцати пяти лет я стал перечитывать любимые книги. Понял, что более нет душевных сил на открытие нового любимого писателя или поэта, как это было в подростковом возрасте с Набоковым, Катаевым, Ходасевичем. 

 

Сначала ты читаешь книги, потом перечитываешь, потом перекладываешь

Мы десяток лет снимаем разные квартиры и с каждым переездом у нас становится всё меньше и меньше вещей. 

Но хоть я и чищу раз в несколько месяцев библиотеку - расставаться с книгами я не намерен - это моя утеха.

И раз начались цитаты из Пушкина, то я прекрасно понимаю Александра Сергеевича, когда он прощался со своей библиотекой: «прощайте, друзья».

Наверное половина моих книг это то, что я ещё не читал. 

Что-то ждёт прочтения, что-то ждёт просмотра, что-то просто должно у меня быть. 

Это образцы книгоиздания: репринты поэтов Серебряного века, альбомы по искусству, редкие книги, наполненные редкими знаниями. 

 

-Как формируется библиотека?
 

Каждую неделю я ходил в два кузьминских пункта приёма макулатуры и просил покопаться в книгах, которые сдавали местные жители. 

Потом я открыл книжный магазин и стал брать читать домой все новые книги и старые, которые нам приносили в дар как ненужные. 

Во всех городах я ищу букинистические магазины и барахолки. 

Книги - как грибы для грибника - стоит только визуализировать - и они появляются. 

Один раз нашёл книгу в щели в стене. 

 

Книги в детстве и мой прадед-праведник

 

Мою первую детскую библиотеку собирал для меня папа. 

Неблагодарное это занятие - собирать ребёнку книги на вырост. 

Я, конечно, поступил также. 

А потом понял, что эти книги я собирал себе самому, а не ребёнку. 

На том и порешили. 

Но теперь я сначала смотрю на интерес ребёнка, а потом по интересу покупаю вспомогательные книги. 

Говорят что в СССР книги было довольно сложно доставать. Особенно интересные. 

Надо было иметь связи. В одном московском книжном работала дама, которую в детстве мой прадедушка буквально спас от смерти. В лагерь привезли еврейскую семью, у девочки была гангрена, врачи не хотели её оперировать и мой прадед заставил взяться за её лечение. 

Вся её семья погибла, а она выжила и много лет спустя доставала внуку своего спасителя хорошие книги. 

 

В моей младенческой библиотеке были красивые альбомы сказок. Сказки Божены Немцовой, Волшебная гора. Книги чудесно пахли. Они были изданы не в СССР. Определители рыб, альпийских растений, грибов издательства Артия. Спасибо им за часы болезни проведенные в постели. Репринт Брэма в старой орфографии. Ну и все книги по саду-огороду и 1000 советов любителям животноводства также осели в детской комнате. Винного цвета макулатурный Жюль Верн, зелёный сборник сказок в переводе Лунгиной. 

Ярко-жёлтый Джанни Родари. Это радостное имя меня покорило. Я ухахатывался над его стихами и как стендапер читал их перед своим классом. Когда я узнал что Родари был коммунистом - я, кажется, плакал от негодования. Коммунист было ругательным словом в нашей семье. 

К счастью эта библиотека на месте. Только перекочевала в соседнюю комнату. Некоторые любимые книги, те, что легко доставались, были у меня в двух экземплярах. Для чтения за едой и чтения в детской. В двух экземплярах была «Звёздочка» с картинками Калаушина, у которого все всегда куда-то бегут. 

Я заглянул в конец – там в бурке и на коне скакал Автандил Эльбрусович, забывший огромную семечку от дыни, размером с запорожец! 

-Но ведь что-то же должно было пропасть безвозвратно. То, что ты отчаялся найти?

 

Конечно! В начале девяностых бабушка за бесценок купила дом в деревне и мы уезжали туда на лето вести хозяйство и выживать, наподобие Генри Торо и поэтов времён военного коммунизма. Этого я конечно не знал. Я просто радовался деревне, озеру и гулянию по полям и лесам. Я сидел сзади в машине со своей толстой стопкой больших детских книг. В деревне папа повесил мне карту двух полушарий планеты на стену и мы сделали простую полку - доску на верёвках. Это стала моей библиотекой. 

Все деревенские воспоминания носят довольно фантасмагоричный характер. Папа, например, читал странную книгу. С одной сторону был Роман с кокаином, с другой, вверх ногами Камера обскура. Соседка старуха, они нас всем одаривали, подарила мне книгу про китайских детей, один из них был с рогом в голове. На книге сверху была дырка и папа брезгливо сказал что книга эта туалетная. Увы, все книги на моей первой полке я помню только плашмя и в стопке. И всё это пропало, когда жизнь наладилась и мы перестали ездить в деревню. 

 

История одной детской книги

 

Сто лет назад я работал в книжном магазине. Меня спросила моя подруга есть ли у нас книга под названием «Моя собака любит джаз» - она её давно искала. Нет, сказал я, и мне сразу почему-то не понравилось название и чужие восторги о любимой книге, когда она расплылась в улыбке и процитировала «Швабра, швабра, где моя любовь»! Через некоторое время кто-то ещё спросил про эту книгу с захлёбывающимся восторгом. Потом пришла рыжая очаровательная женщина с такой улыбкой, что хотелось сразу смеяться и обнять её. Марина, так её звали, принесла две больших пачки, завёрнутые в крафтовую бумагу. Там оказалась та книга, которую так хотела моя подруга. На обложке было нарисовано что-то пакостное и червеобразное. Но подруга очень обрадовалась и ходила с подарком в обнимку. 

Спустя полгода, в медленный выходной, я слонялся по квартире и наткнулся на эту книгу. Делать было нечего, я сел на стол и начал её лениво листать. И тут я увидел нарисованного человечка во френче. 

В мозгу выскочила табличка «репетитор Владимир Иосифович по миру пошёл». И тут же зазвучали стихи про удалых шмакозявок. 

У меня перехватило дыхание, я перелистал назад и увидел Мокрого Ивана в горшке на окне. 

Я заглянул в конец – там в бурке и на коне скакал Автандил Эльбрусович, забывший огромную семечку от дыни, размером с запорожец! 

У меня по спине поползли мурашки. И я вспомнил лето в деревне 1992 года, как мы с папой сделали мне первую книжную полку на веревках, а рядом повесили географическую карту мировых полушарий. На книжной полке просто лежало несколько стопок тонких чудесных книг, которые мы маниакально покупали и все перевезли в деревню. Вспомнил как я хохотал и грустил над этой книгой с ну просто оторванными картинками Владимира Буркина. 

Я раскрыл содержание и понял, что даже от названия рассказа «Сейчас он придет, и будет весело» почему-то на глаза наворачиваются слёзы так же, как и в 1992 году.

Однажды я нашёл на папиной полке медицинских книг красный том с белыми объемными буквами на обложке: Судебная медицина. 

Книга была заполнена фотографиями трупов: избитых, растерзаных, повешенных людей. 

Похлёбкин, Кир Булычев и Клим Ли, который знал

 

В начальной школе я был предоставлен самому себе. Родители нехотя приучали меня к самостоятельности. 

Стоило углубиться в наш район, перейти железную дорогу и станцию Лосиноостровская, спуститься немного дальше - там был старый книжный магазин с синими буквами «Книги» и деревянными прилавками. Там за раз мне покупали несколько томов Кира Булычева, издательства Армада, с картинками Мигунова. 

Первое что я прочёл из него - это был рассказ в сборнике Химии и жизни, как юношу иголками обстреляли инопланетяне и он дома берёт сидячую ванну. Эта ванна хоть и потрясла меня, но я с тех пор как ни старался не мог вспомнить что это был за рассказ. Булычев под именем Можейко и Всеволодова перешёл на папины полки, а где Всеволодов, там и Похлёбкин  с его чудесной книгой про эмблематику. 

Однажды мы встретили Похлёбкина в Академкниге. И мы даже с ним перекинулись какими-то нечленораздельными словами. Не знаю почему, но он сказал мне вот что: «Брильянты, брильянты, бриллиантовая рука». Потряс головой, бородой и ушёл с потёртой авоськой. 

Моим любимым занятием было есть бутерброд из горбушки белого хлеба с маслом и сыром сидя на первом этаже нашей двухэтажной кровати с новым томом приключений Алисы Селезнёвой. Картинки Мигунова были лихие, добрые и детские и не будоражили меня. Потом в Росси случилось наводнение и мы ходили и собирали для подтопленных какую-то помощь. Я решил отдать самое дорогое - мою коллекцию приключений Алисы. 

Меня будоражили картинки Клима Ли. Похожие на зачёркивания, со множество линий. Они будоражили меня до ужаса. Наверное так себя чувствовал, игры позабыв свои, Пашка Гераскин, мучимый таинственным желанием к подруге детства. 

Я смотрю на рисунки Клима Ли и понимаю что он что-то знает. 

Как раз в деревне я неотрывно читал том приключений Алисы. Там был и Гай-до и Узники Ямариги-Мару. 

Несколько лет назад я попробовал перечитать это. 

Какое же разочарование. Какая-то отчаянная стыдная графомания(

Однажды я нашёл на папиной полке медицинских книг красный том с белыми объемными буквами на обложке: Судебная медицина. 

Книга была заполнена фотографиями трупов: избитых, растерзаных, повешенных людей. 

Это было сильное потрясение и я думая что делаю что-то нехорошее прятался с этой книгой и разглядывал растерзанного медведем охотника и разрезанного самолётным винтом. 

Плохие чёрно-белые фотографии, где страшнее было от подписи, чем от самого фото как будто гипнотизировала меня и не давала уйти. 

Странгуляционная петля. 

Влагалище. 

В семь лет я узнал такие слова, которые в моём дворе не знали двенадцатилетние. 

Мама на шестнадцатилетние подарила мне два тома Сэлинджера и толстый том Хармса, где было всё!

Об Хармса

 

Когда том Кира Булычева был прочитан, я услышал как папа читал что-то вслух маме и хохотал. 

Это был рассказ про какого-то Сусанина с клочной бородой, который полз на брюхе в Елдырину слободу. Это был Хармс, который, впрочем, ещё путался с рассказом про обезьяну, ту что сказала «Нечего мне тут делать» и убежала. Обезьяна была из рассказа Зощенко. Их рассказы папа собрал в подшивку в синей папке под названием Антология русского рассказа. Или эту обезьянку я видел в Мурзилке? Поэты и писатели начали возвращаться массово - сразу во всех изданиях. Улисса начала печатать и Литературная учёба и Иностранка чуть ли не вместе. А в чудесном и безумном и любимом Трамвае печатали Николая Гумилёва. 

Хармс был в бархатистом белом томике. Я открыл Рассказы из голубой тетради и стал читать. Меня потрясло это как Алиса Клима Ли, как трупы в Судебной медицине. Эту книжечку я читал в разные возраста с разных концов. Читал на ходу на прогулках в лесу, как ранее «Мастера и Маргариту». Читал всем вслух и хохотал. Дедушке, одноклассникам. Однажды от волнения и смеха пошла из носа кровь и попала на белую обложку. Из белой книга стала серой. И это сокровище до сих пор у меня. 

Сакердон Михайлович.

Пакин и Ракукин. 

Об Пушкина. 

И странно (и страшно) что мы снова попали в мир Хармса. 

 

Странно представить что в каждой комнате кто-то что-то читал. Папа лежал на диване и читал Аксёнова, Довлатова, Парамонова, Войновича. Мама читала Олейникова из той же серии что и мой Хармс и первые книги про буддизм и про Карнеги. Дедушка в своей комнате читал воспоминания белогвардейцев, скучные репринты книги по истории России, и перечитывал любимые рассказы Бунина - В Париже? Там где дама из магазина принтемпс моет под грудями? Потом Андреева: Бергамот и Гараська, и Гамбринус Куприна. Это было мне прочитано вслух по сотне раз. 

 

-Родители как-то участвовали в твоём чтении, покупали или советовали книги в подростковом возрасте?

 

Каким бы ты ни был пятнадцатилетним поэтом и анархистом, но если у тебя есть собака - ты с ней должен гулять утром и вечером. Я просто отпускал сеттера в парк, а сам садился на трубы теплотрассы и доставал из-за ремня книгу. Закуривал сигарету и читал. Это был Борхес, Кортасар, Камю, Генри Миллер. Тропик рака была моя любимая книга среди запрещённых. Всё запрещённое можно было достать в папином шкафу на верхней полке. Что-то мне покупал сам папа в самом начале пубертатного периода. В каком-то книжном он мне купил Воннегута, Камю и толстый том Веллера «Всё о жизни». Наверное таким набором он хотел мне облегчить трудный возраст. 

Потом начался поэтический запой. Каждое утро у меня начиналось с чашки крепкого кофе, нескольких сигарет и перечитывай любимых стихов Мандельштама, Гумилева, Ходасевича и Нарбута. Прекрасно видно что я был акмеистом. Как дополнительное чтение шли бесконечные воспоминания о Серебряном веке. К счастью с семнадцати лет, когда я закончил учёбу мне никто не мог навязать и открыть за меня классиков и не классиков. Достоевского и Толстого, Гоголя и Пушкина я прочёл самостоятельно - без оценочных суждений учителей литературы.
Мама на шестнадцатилетние подарила мне два тома Сэлинджера и толстый том Хармса, где было всё!

 

Начало книжного собирательства

 

Подростковый возраст очень трудный для любителя книг. К счастью папина библиотека довольно хороша - я мог читать Воннегута как на русском, так и на английском. Всё что я внезапно открывал для себя - уже было на папиных полках. Походы на книжные выставки были мучением. Много книг и мало денег. Каждая купленная на кровные книга наделялась сакральным смыслом. 

Я был записал сразу в несколько библиотек. Районную, библиотеку Русского зарубежья и Лермонтовскую библиотеку в Сокольниках. В библиотеке русского зарубежья был прекрасный платный фонд с изданиями иммигрантских русских издательств. 

Как только появлялись деньги я покупал книги, увы, выбирать часто приходилось из самых дешёвых. Но кое-как я составил свою подростковую библиотеку книг из пятиста. 

Что из неё я продал, что-то присоединил к своей, что-то стоит вместе с моими детскими книгами. 

Вот что я хотел бы показать из своей нынешней. 

Половина книг дома, половина в гараже. Конечно я хочу отдельную комнату для библиотеки. Можно вдоль стены мастерской, ладно. 

 

Редкие книги. Я не вкладываю деньги в книги. Я просто их люблю и наслаждаюсь ими. К тому же они приходят ко мне просто так и почти бесплатно. Меня больше поражает не цена книги, а то, что её мог держать в руках Гумилёв или Пётр Первый. Как например одна из самых древних книг в моей библиотеке «Размышления о Северной войне» господина Шафирова. Вот её полное название: Рассуждение, какие законные причины его величество Петр Великий император, и протчая, и протчая, и протчая; к начатию воины против короля Карола 12, шведского 1700 году имел; и кто из сих обоих потентантов, во время сеи пребывающеи воины, более умеренности и склонности к примирению показывал, и кто в продолжении онои, с толь великим разлитием крови християнскои, и разорением многих земель виновен; и с которои воюющеи страны та воина по правилам християнских и политичных народов более ведена. Все без пристрастия фундаментално из древних и новых актов и трактатов, також и из записок о воинских операциях описано, с надлежащею умеренностию и истинною. Так что в потребном случае может все, а имянно: первое оригиналными древними, меж коронами Россиискою, и Шведскою постановленными трактатами, грамотами, и канцеляриискими протоколами, також многое и безпристрашными гисториями, с стороны Россиискои доказано, и любопытным представлено быть. Книга это в довольно ветхом состоянии, без конца и без начала, но она совершенно чудно сверстана. Какой смысл в книге времён Евгения Онегина? - посмотреть как выглядело то, что читала мама Татьяны Лариной.
Академия. На книги издательства Академия меня подсадил Данила Антоновский, соучредитель Чоп-Чопа и других проектов. Он открыл для меня эту красоту и я ей проникся. По мне так это идеальная форма для книги, идеальное уважение к создателям книги, идеальная концепция издания. Моя любимая книга - Приключении Гулливера с иллюстрациями Гранвиля - в издании академии. Что-то я просто держу из эстетических побуждений - как например Декамерон или том Брюсова и Пруткова (должно же быть какое-то издание Пруткова, так пусть в академии), а также совершенно чудесное издание любимой Песни о Роланде в оформлении Глебовой, подруги Алисы Порет. Ну и конечно трагедии Плавта с иллюстрациями Конашевича.
Советские первые издания. Как я уже говорил моё детство прошло в великую эпоху открытий забытых поэтом и писателей. То что не возможно было представить как даже издать - стало легко издаваться с безумными иллюстрациями современных художников и дизайнеров.
Одна из целей собирания книг - найти и собрать потерянное. Потерянное на той деревенской полке. Я ищу.
Книги о разных навыках. Не поднимается рука избавятся от книг, наполненных знаниями. У меня десятки книг про деревообработку и печное дело, как строить дома, делать игрушки и бочки, расшифровывать секретные послания и заклинания вуду. Есть даже Словарь ветров. Первая книга в моей коллекции книг по разным знаниям - это книга Кишечное производство про то, что можно сделать из кишок животных. Я довольно скептично относился бы к книжным навыкам, если бы по книге Хирургический шов не научился зашивать органы и в том числе затягивать узлы одной рукой (я зашивал свиное сердце, не волнуйтесь)
Самиздат и что-то книгообразное. За некоторый самиздат можно было и сесть, а самостоятельные сшитые повести Довлатова и Лимонова (У нас была великая эпоха) делали сами читатели как будто на чёрный день, не ожидая что последует книжная публикация. Не обязательно что-то надо было запрещать. Часто делали копии из-за книжного дефицита. Перефотографировать постранично сборник стихов Новеллы Матвеевой, проявить и сшить в книгу - иногда было намного легче, чем купить новый. "Помню как стоял за этой книгой в очереди" - сокрушается мой знакомый букинист Владимир Семенович, видя, как я кладу эти макулатурные тома в коробки с бесплатными книгами. "Это ваши проблемы" - Смеюсь я. А на полке стоит три одинаковый винных тома «макулатурного» Таинственного острова. Сюда же и что-то книгообразное. Это брошюры, инструкции, просто что-то странное, объединенное скобой. Перелопачивание десятков тысяч книг одарило меня тысячью закладок. Впору открывать музей закладок. Но это тема отдельной статьи.
Книги про музеи и музейные книги. Ну и конечно, когда увлекаешь чем-то новым - то либо смотришь в википедии, либо, если дело терпит - собираешь книги по предмету. Книгоиздание я уже изучил как мог. Теперь изучаю музейное дело и историю музеев. Из каждого музея России пытаюсь что-то привезти.
Глагол.Есть любимые издательства. Среди книг «для взрослых» стоял Эдичка в светлом глаголовском издании. В тринадцать лет я выискивал матерные слова и зачитывал младшей сестре. Сейчас, помимо того что это абсолютно живая и прекрасная книга - это ещё и руководство как не отчаиваться и работать. Издательство Глагол это любимые авторы и красивый дизайн. Интересен и сам главный редактор и издатель. Посмотрите на эти прекрасные обложки: http://alshatalov.ru/knigi/ Если белый том Хармса был для меня открытием, то его дневник в издании Глагола стал закрытием.
Максимально большое число книг это книги Набокова и о нем. Есть любимые писатели, ну или я просто говорю что любимые, потому что не перечитывал их уже десяток лет. К таким неизвестно любимым относится Валентин Катаев. Но больше всего книг у меня - Набокова. Это и первое издание Ады, и биографии Бойда, и переписка с Уилсоном, и пока ещё не переведенный сборник набоковских сновидений и просто почти всё, что издавалось в конце восьмидесятых и девяностых.
А вот самая любимая. В моей крови и в каракулях моих детей.

***

Если вы хотите поговорить со мной про ваши книги - пишите пожалуйста мне на почту gaivoronskystan@gmail.com

Задонатить любую сумму мне можно сюда или сюда

А поддержать мои проекты можно тут