Сенекатерапия

Ноябрь 8, 2017 21:31

Меня зовут Стас Гайворонский. Мне тридцать три. Я снимаю квартиру в Выхино. У меня трое детей. Я хочу стать великим писателем и уехать отсюда. Вырваться из этого стекловатного болота. Но сегодня не получится. Надо быстро приготовить кофе, помыть посуду и отвести сына в школу, а потом бежать на смену, потому что всем надоело работать в моём книжном магазине. 

Руководитель я так себе. Считаю, что хорошим людям, ничего объяснять не надо. Но это не так. Надо объяснять и даже иногда орать. Увы. Мне стыдно, но я начал кричать на незнакомых людей. Обычно это работники мфц, охранники и прочие, кто тянет из меня жилы. 

Сил очень мало. Я не ожидал, что так сложно быть взрослым. Всегда хотелось, чтоб кто-то устраивал мои литературные дела и помогал, но обычно я всегда менеджер при ком-то. Один для всех, за всех, противу всех. Простите, сегодня почему-то лезет в голову всякая поэзия. Наверное, потому что вчера я перекладывал книги стихов с полки на полку. Книги я читать больше не могу. Меня это сбивает с моих мыслей. Как муха на липкой ленте я застрял в обыденности и иногда мне кажется, что уже всё и никогда ничего не получится. Но оптимистичный упрямец говорит мне вперёд, вперёд, назло всем, сделай это. И тогда я верю, что скоро я выйду на широкую дорогу, совершу прорыв в своих делах. Выпишу ребёнка из школы, уеду в тёплую страну где любят и уважают людей. Детей надо баловать, а не ломать как палки. 

Ну это я отвлёкся. Простите. А в реальности мне нужно ехать на смену в мой книжный магазин, который я открыл четыре года назад, а до этого долго мечтал об этом. Сейчас я мечтаю совершенно о другом и общаться с людьми для меня боль, страдание и мучение. 

Я вижу, что у многих вместо лиц кожаные наросты. Как маски или кожные болезни. Лица окороки и лица кирпичи. Каждое утро я просыпаюсь и смотрю на себя в зеркало. Не выросла ли у меня вместо лица – морда.

Морда лица. Пока, кажется, нет. Но всё к этому идёт. Не подумайте, что я всех презираю. Мне всех очень и очень жалко. В первую очередь подростков, которых я вижу каждый день по дороге в школу. 

Взрослых жалко из-за того, как они собой распорядились. Как они позволили этой жизни так их согнуть, скомкать, пережевать и выплюнуть как мокрую бумажку через сломанную ручку. Когда-нибудь, в следующей жизни, после следующего рывка, я напишу книгу про то, как подростки пытались вырваться с мясом из этой липкой прокуренной стекловаты. 

Никто не хочет работать в моём книжном магазине. Вернее, хотят и даже очень. Но это всё неспособные к труду и общению люди. У них всё падает из рук. Они всё время болеют. У них заложен нос и стреляет в ухе. Они могут только читать книги. А этого мало. Вернее, это последнее что нужно для работы в книжном. 

Поэтому сегодня до 19:00 на смене я. При этом надо забрать ребёнка в 18:00. Просить я никого не могу. Во-первых, первое правило многодетных семей никому не говорить о проблемах. Во-вторых, я как маленький дедушка Ленин полагаюсь только на двух своих помощников. Левую и правую руки. 

Да, я много слышал про контрол-фриков, про перфекционизм, про делегирование. Но спасибо, не надо. У меня слишком большие планы на жизнь, что б слушать других. 
Веду себя также, как мой сын школьник, который ходит в трусах, саботирует сборы и выход из дома. Только я уже не плачу. Плакать я не могу. Да и это никому не интересно. Человек человеку – бревно. 

Я старше всех своих друзей на двадцать пять лет.

Всё что они могут – это встать на голову, досчитать до десяти по-китайски и до двенадцати по-английски, спеть песню про деспосито, сказать какой я красивый и вести меня с двух сторон за руки, думая, что это я их веду. 

Заставляю себя выйти из вонючего подъезда. Иду на остановку, стараясь не наступать на плевки. Две недели назад в нашем лифте какой-то гад вонючий неумело открыл бутылку пива и уделал и лифт, и весь пол в подъезде. Стараясь не попадаться никому на глаза, я вымыл лифт и подъезд и выкинул швабру с ведром после этого в помойку. Надо было конечно этому козлу по ебальнику шваброй съездить, но времени и так мало, а удовлетворение от этого
нивелируется неприятными последствиями. 

-Можно подстеречь и выстрелить в него из лука прямо из окна. – Говорит во мне мелкий мстительный голос. 

-А лучше запустить копьём. – Говорит портрет Гумилёва, висящий на стене моего сознания. 

Ладно, это уже начинается период дурашливости. Хорошо, что я внутри себя не один. И за мной всегда приглядывает этнограф и зоолог, для которых это всё фольклор и эксперимент in vivo. Хорошо, что я сам себя могу развеселить, взбодрить и успокоить. Сначала я передёргиваю плечами. Несколько раз изображаю судорогу улыбки на лице. Выхожу из вагона. В наушника Джонни Кэш перепевает Депеш мод. 

Рабочие кладут большую толстую серую плитку. Один вид этой плитки меня оскорбляет. 

Лезут в голову стихотворная шаурма умрёшь начнёшь опять сначала и повторится всё как встарь ночь ледяная рябь канала аптека улица фонарь 
наддверный 
всё спуталось, короче, и сладко повторять что с детства у меня были свежие, 1988 года издания, тома всех умученных поэтов Серебряного века. 

Я думаю, что на моём месте делал бы Гумилёв и другие уважаемые люди и мне становится стыдно что я всё это понаписал. Гумилёв смотрит на меня со стены, как далёкий предок, который много бы себе не позволил из того, что делаю я. Но я оправдываюсь тем, что я пишу такой вот новый пост-рассказ про наше пост-время. И это не жалобы, не психотерапия. И если тут будут даже данные моего паспорта, то это не имеет ко мне никакого отношение. Перебираю в голове любимые стихи Гумилёва, все они начинаются с «Я». Как флешмоб про десять фактов обо мне. 

Я в лес бежал из городов 
Я вежлив с жизнью современною 
Я закрыл Илиаду и сел у окна 
Я знаю, что деревьям, а не нам 
Я помню древнюю молитву мастеров 
Я ребёнком любил большие 
Я и Вы 

Я, я, я – всплыл известный стих Ходасевича. 

Тут синий кусок прозы, откуда-то из Набокова, выскочил, как пластиковый кит со дна ванны. 

Эмбер поколебался, затем бегло набрал номер. Занято. Эта чересполосица коротких гудков походила на длинный столбец оседающих одна на другую "Я" в составленном по начальным словам указателе поэтической антологии. 

Я был разбужен. Я был смущенный. Я вас любил. Я вас узнал. Я в дольний мир. Я верю. Я видел сон. Я встретил вас. Я гляжу на тебя. Я долго ждал. Я думал, что любовь. Я ехал к вам. Я жалобной рукой. Я живу. Я здесь. Я знаю. Я изучил науку. Я к губам. Я к розам. Я люблю. Я люблю. Я люблю. Я миновал закат. Я не должен печалиться. Я не рожден. Я нынче в паутине. Я пережил. Я помню. Я пригвожден. Я скажу это начерно. Я спал. Я странствовал. Я только. Я увидал. Я ускользнул. Я ухо приложил к земле. Я хладный прах. Я хочу. Я хочу. Я хочу. Я хочу. 

А что бы Набоков сказал, думаю я. 


-Толстой, говорят, сказал, что жизнь — «tartine de merde», который ты должен медленно съесть. Вы согласны? 

-Никогда не слышал такой истории. Старик бывал временами отвратителен, не правда ли? Моя жизнь — это свежий хлеб с крестьянским маслом и альпийским медом. 


Эх, а моя жизнь – это поездка в такси с Щёлковской до Выхино с таксистом, который рассказывает про А.У.Е. 


Тоска… 



Под эти мысли мудрых людей я уже прошёл всю Маросейку и Покровку и пришёл в «Ходасевич». 


Куда приходите и вы на собеседование. Теперь вы точно знаете с кем придётся работать. 


На самом деле всё нормик. 


Просто я встал сегодня не с той клешни.